Любимец [= Спонсоры ] - Кир Булычев

Наверное, в этом доме жил начальник деревни, подумал я. Надо будет сходить туда.

Погони вроде бы не было – я ее не ощущал. Арсений, который возвращался от родника, прижимая к груди горшок с водой, также был спокоен. Кошка шла за ним в отдалении, как будто решала для себя сложную задачу, признать в нем друга или игнорировать.

Я стоял на пороге дома, смотрел, как поднимается мальчик с чугунком, и понимал, что я не представляю, как себя вести дальше. Даже если будет тепло, нам не выдержать здесь больше чем несколько дней – я не представлял, что мы будем есть. Да и зачем жить в этой деревне?

Надо уходить к городу, к людям.

А надо ли? Где мне найти людей, которые думают, как я, которые тоже хотят выгнать спонсоров и тех, кто помогает им править нами? А может быть, я один такой на всей Земле? Может быть, все довольны?

Так ничего и не решив, я взял у Сени чугунок и попробовал на вкус воду – вода была хрустальная, холодная. Потом Сеня полил мне на руки, и я ополоснулся. У нас было четыре сухаря. Два мы съели за завтраком, а два оставили на вечер. Мы положили сухари на полку, потому что не знали, что ест кошка – если она ест сухари, то лучше их держать от нее подальше.

Потом мы с Сеней пошли наверх, к каменному дому с крестом, но не дошли до дома, как Сеня углядел, что речка, которую мы переходили ночью, сливается с другой – широкой. Он сказал, что сбегает, поглядит. Он обещал быть осторожным.

Я вошел в каменный дом.

В нем было холодно. Через провал в крыше намело сугроб снега, который так и не растаял. На стенах дома были нарисованы картины, изображающие людей, одетых в простыни. Я попытался понять смысл в картинах, которые рассказывали какую-то историю, но не смог. Там же было еще несколько картин, нарисованных на деревянных досках. На них тоже были изображены древние люди. На двух или трех – женщина в платке, державшая на руках маленького ребенка.

Я злился, потому что не мог понять, зачем людям нужен такой дом.

Внутри было очень тихо, шум весеннего леса доносился сюда как комариный звон. Я услышал, как треснул сучок под ногой человека. Человек шел медленно. Это был не Сеня. Я сделал шаг к стене и замер. Шаги были слишком слабыми и вялыми, чтобы принадлежать моим преследователям, но все же в незнакомом месте нужно быть осторожным. Я вытащил до половины нож.

Темная согбенная фигура с палкой появилась в дверном проеме. Сразу было ясно, что это старый человек.

Я не стал окликать его. Пускай делает что хочет. А то еще испугается.

Старик прошел в центр зала и остановился, словно в нерешительности.

Лица его мне было не видно, потому что его черная ветхая одежда заканчивалась наверху капюшоном, в котором оно пряталось. Лишь серая борода висела, не касаясь впалой груди.

Глядя на картину, изображавшую женщину с ребенком, он принялся невнятно и быстро бормотать. Я различал отдельные слова, но не мог понять общего смысла его монолога. Старик говорил и говорил… и тут снаружи раздался детский крик:

– Тим, где ты? Дядя Ланселот…

Я невольно пошевелился, и старик резко обернулся ко мне.

Я видел, что он испугался – он был такой слабый и старый.

– Не бойтесь, – сказал я. – Я не желаю вам зла. Мы здесь вдвоем с мальчиком.

– Храни вас господь, – сказал старик. – Я уже никого не боюсь.

Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, и когда старик обернулся ко мне, я увидел, что у него изможденное, мятое, желтое лицо, на котором ярко видны черные глаза. Рука, лежавшая на набалдашнике трости, раздулась в суставах и, как лицо, была покрыта морщинами.

– Здравствуйте, – сказал я. – Меня зовут Тим. Или рыцарь Ланселот. Мы с мальчиком Арсением бежали из питомника и прячемся здесь. Мы не знали, что вы здесь живете.

– А я не здесь – я в лесу живу, – сказал старик. – В церкви жить опасно – место высокое, открытое, сюда эти заваливаются.

– Кто такие – эти?

– Милиционеры, – сказал старик. – На рыбалку прилетают на своих вертолетах.

– Люди? – спросил я. – Не спонсоры?

– А жабам здесь чего делать? – сказал старик. – Жабы наших лесов не любят.

– А мы с Сеней здесь ночевали, – сказал я.

Видно, услышав наш разговор, в дом вошел Сеня и вовсе не испугался незнакомого старика. Он подбежал ко мне:

– Смотри! – Двумя руками он прижимал к груди чугунок, полный небольшими рыбками. Некоторые еще шевелились.

– Это еще откуда? – Только тут я заметил, что мальчишка совершенно мокрый.

– Там большая река! – торжествующе объявил Арсений. – Я в нее нырнул

– ты же знаешь, что я могу. Мне в воде даже лучше. Я их догнал, теперь у нас есть еда.

Он ждал похвалы. Он был горд собой.

– Молодец, – сказал я.

Мальчик поправил упавшую на лоб мокрую прядь волос. Старик со страхом смотрел на его перепончатую руку.

Он провел крест-накрест рукой перед своим лицом.

– Вы меня боитесь? – удивился малыш.

– Господь с тобой, – сказал старик. – Никого я не боюсь. Молитвой оберегу себя.

Но было ясно, что он боялся.

– Дай мне нож, – сказал Сеня.

– Зачем?

– Я почищу рыбу, сниму с нее чешую, выпотрошу. Мы же не дикие!

– Мы же не дикие, – улыбнулся я и отдал малышу нож.

Сеня помчался прочь из дома, который старик назвал церковью.

– А вы где живете? – спросил я.

– У меня землянка есть, в самой чаще. Меня не найдешь.

– Вас могут обидеть? – спросил я.

Старик даже не понял меня. Потом вдруг улыбнулся – а не улыбался он давно, и, по-моему, его морщинам стало больно.

– Меня и звери и птицы не опасаются, – сказал он. – Из рук моих едят. Я же здесь почти всю жизнь прожил.

– Как же так?

– Я в эти места пришел, чтобы приход принять, – сказал он, поведя рукой вокруг себя. – Батюшка помер, а люди здесь еще жили, и в лесу многие прятались. Потом кто умер, а кого вытравили, как крыс. И в деревне уже жить стало нельзя. Я в схимники ушел. Приду в храм, помолюсь и снова в лес.

– Храм, – повторил я, – помолюсь.

Старик наклонил голову.

– Молодой человек, а ты хоть знаешь, где стоишь?

– В храме, в церкви, – сказал я. – Вы же сказали.

– А что есть храм?

– Вот этот дом. Дом с картинами, – сказал я.

– А о Боге знаешь? – Старик стал строг. Я почувствовал свою вину.

– Не знаю, – ответил я.

– Темная, значит, душа, – сказал старик.